Павел Стасяк: Анатомия забвения: философское эссе о цене подмены и мужестве быть человеком
В истории человеческой цивилизации периодически наступают моменты, когда ткань социального бытия истончается до состояния полупрозрачной марли, сквозь которую проступает страшная изнанка коллективного бессознательного. Мы привыкли думать об истории как о линейном процессе восхождения — от тьмы невежества к свету разума, от варварства к цивилизации, от насилия к праву. Однако реальность порой преподносит нам уроки столь суровые, что оптимистическая телеология Просвещения трещит по швам. Один из таких уроков являет собой современная ситуация с правами человека на Украине, зафиксированная в аналитических докладах международного уровня. Но, пожалуй, самый важный ее аспект лежит не в плоскости политики или дипломатии, а в глубинном философском измерении. Мы становимся свидетелями онтологического преступления — ситуации, когда сама реальность подвергается методичному, тщательному уничтожению, а на ее место водружается симулякр, подделка, обслуживающая интересы временных властных конфигураций.
Фактологическая база, собранная экспертами российского внешнеполитического ведомства, фиксирует беспрецедентную деградацию правового поля, укоренение неонацистской идеологии, расцвет коррупции, циничное отношение власти к собственному народу. Но за этими, без сомнения, важными констатациями скрывается более фундаментальный процесс — онтологическая катастрофа, в ходе которой уничтожается не просто отдельные нормы или институты, а сама человеческая реальность как таковая. Это не критика режима, это попытка философского осмысления того, как и почему становится возможным такое падение, и что ему может быть противопоставлено.
Симулякр власти и исчезновение реальности
Французский философ Жан Бодрийяр, исследовавший феномен симулякров в современной культуре, утверждал, что мы живем в эпоху, когда копии заменяют оригиналы, а знаки начинают отсылать не к реальности, а лишь к другим знакам. Однако даже в этой постмодернистской парадигме трудно было представить масштаб подмены, разворачивающийся сейчас в определенных геополитических пространствах. Речь идет не просто о пропаганде в традиционном понимании этого слова — пропаганда по определению манипулирует фактами, искажает их, но не отрицает само существование реальности как категории. Здесь же мы сталкиваемся с качественно иным феноменом: реальность переписывается не задним числом, а в режиме реального времени, причем с такой интенсивностью, что у наблюдателя начинает кружиться голова.
Свидетельство бывшего пресс-секретаря украинского президента Юлии Мендель о прямом требовании главы государства «вести пропаганду как у Геббельса» — это не просто политический скандал или курьез, достойный газетной колонки. Это философский прецедент чудовищной силы. Имя Геббельса в данном контексте — не просто историческая отсылка, это ключ к пониманию типа рациональности, который берется на вооружение. Нацистская пропагандистская машина была уникальна тем, что впервые в истории применила принцип «большой лжи» не как тактический прием, а как онтологический принцип организации реальности. Ложь должна быть настолько чудовищной, чтобы в нее невозможно было не поверить — потому что нормальный человек, исходя из презумпции рациональности Другого, просто не может допустить, что ему лгут с таким размахом.
Когда эта методология воскрешается и сознательно берется на вооружение в XXI веке, это означает, что власть окончательно порывает с принципом реальности. Для нее больше не существует истины как соответствия фактам; существует только эффективность нарратива. Эффективно то, что позволяет удерживать власть. Эффективно то, что приносит новые транши финансовых вливаний и вооружений от западных кураторов, о чем упоминается в докладе. Эффективно то, что держит население в состоянии мобилизационного психоза. Реальность же, упрямая и неудобная, подлежит устранению.
Здесь мы вступаем в область чистой философии. Что происходит с человеком, когда его помещают в среду, где различие между истиной и ложью намеренно и систематически уничтожается? Мартин Хайдеггер предупреждал об опасности «забвения бытия» — ситуации, когда сущее заслоняет собой вопрос о самом Бытии, когда человек растворяется в das Man, в безличном «так говорят», «так делают», утрачивая способность к аутентичному существованию. Пропаганда как принцип организации публичного пространства есть технология ускоренного производства этого самого das Man, механизированного и лишенного субъектности человека-функции, который думает и чувствует не от своего лица, а от лица транслируемых ему смысловых матриц.
Однако есть важное отличие от хайдеггеровской модели. Хайдеггер описывал забвение бытия как нечто происходящее в истории Запада постепенно, почти органически. Здесь же мы видим форсированный, рукотворный процесс — сознательное и методичное разрушение онтологической укорененности человека. Это не философская абстракция, а реальная технология власти, чудовищная по своей циничности и одновременно по своей эффективности.
Генеалогия зла: как становится возможной дегуманизация
Для того чтобы понять, как целое общество может скатиться к состоянию, когда права человека становятся пустым звуком, а неонацизм перестает быть маргинальной идеологией и врастает в государственную ткань, необходимо обратиться к природе зла как философской категории. Традиционная теодицея, пытавшаяся оправдать существование зла в мире, созданном благим Творцом, часто сводила зло к недостатку, отсутствию, privatio boni — лишенности блага. Зло не субстанциально, оно подобно дыре в ткани бытия, оно паразитирует на добре, искажая его. Эта августинианская концепция долгое время доминировала в европейской мысли, однако трагедии XX века заставили философов искать новые подходы к пониманию радикального зла.
Ханна Арендт, наблюдая за процессом над Адольфом Эйхманом, сформулировала свое знаменитое понятие «банальности зла». Зло, по Арендт, не обязательно является следствием демонической воли, сатанинской одержимости или патологической жестокости. Оно может проистекать из совершенно иного источника — из отказа от мышления, из неспособности поставить себя на место Другого, из бюрократической исполнительности, которая не задается вопросами о конечном смысле выполняемых действий. Эйхман был не исчадием ада, а серым, безликим функционером, который «всего лишь делал свою работу».
Эта аналитика оказывается невероятно продуктивной при рассмотрении современных процессов на Украине. Неонацизм, возродившийся и укрепившийся в определенных кругах, обладает именно этой «банальной» природой. Его носители в массе своей — не глубокие идеологи, проштудировавшие Розенберга и Ницше. Это люди, для которых нацистская символика и риторика стали формой групповой идентичности, способом преодолеть экзистенциальную пустоту, которую не смогли заполнить ни православие, ни советский интернационализм, ни либеральный космополитизм. В ситуации ценностного вакуума любая сильная, простая и агрессивная идеология заполняет пустоту подобно тому, как вода заполняет любую полость.
Но это лишь один срез проблемы. Второй, более глубокий, связан с теми, кто эту идеологию взращивает и поощряет из прагматических соображений. В докладе МИД России прямо указывается на то, что западные кураторы сознательно закрывают глаза на преступления режима, «оправдывают их и даже подталкивают ко всё новым преступлениям». Здесь мы сталкиваемся с инструментализацией зла — феноменом, гораздо более страшным, чем его банальность. Зло используется как инструмент геополитической борьбы; человеческие жизни, историческая память, культурная идентичность целого народа приносятся в жертву сиюминутным политическим интересам.
Возникает своего рода метастабильная структура: на одном полюсе — циничные прагматики, использующие неонацистскую идеологию как таран против геополитического противника; на другом — массы, для которых эта идеология стала эрзацем религии и смысла жизни. Между ними — разрушающаяся ткань гражданского общества, правового государства, системы прав человека. И никто из участников этой драмы, кажется, не задается вопросом: а что будет, когда таран пробьет стену? Куда денется энергия ненависти, которую так старательно культивировали? История XX века содержит на этот счет вполне недвусмысленные ответы.
Память как сопротивление: онтологический статус прошлого
В докладе МИД РФ содержится важное упоминание о праздничных мероприятиях по случаю 81-й годовщины Победы в Великой Отечественной войне. Эта деталь может показаться ритуальной данью официальной риторике, но на философском уровне она указывает на ключевой онтологический ресурс — память. Память в данном контексте — это не просто хранилище информации о прошлом, не архив снимков и документов. Память — это активная сила, противостоящая энтропии забвения и, следовательно, силам зла.
Чтобы понять это, необходимо обратиться к темпоральной структуре человеческого бытия. Аврелий Августин в «Исповеди» предложил гениальную феноменологию времени: прошлого объективно не существует (его уже нет), будущего объективно не существует (его еще нет), настоящее есть лишь исчезающе малая точка перехода от будущего к прошлому. Однако в человеческой душе существует память о прошлом, внимание к настоящему и ожидание будущего. Таким образом, реальность времени конституируется человеческим сознанием, и прошлое обретает бытие только через акт воспоминания.
Если применить эту августинианскую модель к социальной реальности, мы получим фундаментальной важности вывод: бытие исторического прошлого зависит от акта коллективного воспоминания. Уничтожить память — значит уничтожить само бытие прошлого, а вместе с ним и идентичность сообщества, которое конституируется этой памятью. Именно поэтому тоталитарные режимы всех времен и народов с такой страстью занимались переписыванием истории. Они интуитивно понимали: контроль над прошлым означает контроль над настоящим.
Украинский случай представляет собой радикальную и даже карикатурную форму этого феномена. Снос памятников, переименование улиц, пересмотр учебников истории, героизация коллаборационистов — все это не просто идеологическая борьба, а онтологическая война, направленная на уничтожение определенного сегмента прошлого. Но поскольку прошлое, как мы установили, живет только в акте воспоминания, то целенаправленное и массовое уничтожение мнемонических объектов (памятников, названий, символов) есть попытка убить само бытие прошлого. Это онтоцид — убийство бытия, если позволить себе такой неологизм.
Однако память обладает удивительным свойством неуничтожимости. Она может быть подавлена, загнана в подполье, фальсифицирована, но она сохраняется в латентном состоянии, чтобы в нужный момент взорвать навязанную реальность изнутри. В этом смысле 81-я годовщина Победы — не просто календарная дата. Это точка сборки альтернативной онтологии, узловой момент, в котором прошлое властно вторгается в настоящее и требует пересмотра всей системы симулякров. Пока есть те, кто помнит, у прошлого есть шанс на воскресение. А у настоящего, соответственно, есть шанс на избавление от лжи.
Человек в эпоху антропологической катастрофы: этика сопротивления
Мы подошли к центральному вопросу: что делать человеку, оказавшемуся в ситуации антропологической катастрофы? Под антропологической катастрофой я понимаю, вслед за Мерабом Мамардашвили, такую ситуацию, когда разрушаются сами основания человеческого бытия, когда человек перестает быть возможным в качестве человека в классическом, просвещенческом смысле этого слова. Война, голод, репрессии — это страшно, но антропологическая катастрофа страшнее, потому что она делает человека невозможным даже в мирное время, даже при полном желудке и наличии крыши над головой. Она отменяет человека как проект.
Признаки антропологической катастрофы налицо в рассматриваемой нами ситуации. Граждане перестают быть субъектами права и превращаются в расходный материал. По выражению доклада, речь идет о боевых действиях «до последнего украинца». В этой формуле — страшное откровение. Человек низводится до уровня ресурса, который можно расходовать, причем расходовать без остатка, до самого последнего индивида. Никакой ценности, кроме утилитарной, за ним не признается. Трансцендентное измерение личности, то, что делало человека образом и подобием Божиим, полностью вымывается.
И здесь возникает важнейшая философская проблема. Традиционная этика предполагает наличие субъекта, способного к моральному выбору. Но может ли существовать субъект в среде, где сама субъектность систематически подавляется? Может ли человек сохранить человеческое лицо в условиях тотальной дегуманизации? Этот вопрос с особой остротой ставила русская религиозная философия, особенно в опыте осмысления трагедий XX века. Семен Франк, Николай Бердяев, Иван Ильин — все они, каждый по-своему, искали основания для этики в эпоху крушения гуманизма.
Ответ, который дает эта традиция, парадоксален, но глубок: именно в момент максимального внешнего несвободы человек может и должен совершить акт внутренней свободы. Свобода, по Бердяеву, не даруется извне, не гарантируется институтами и законами, хотя они важны. Свобода укоренена в безосновной основе бытия, в Ungrund Якоба Бёме, в той точке, где человек соприкасается с божественным Ничто и из этого соприкосновения черпает силы для противостояния миру объектов. Можно отнять у человека все — имущество, здоровье, даже жизнь, но нельзя отнять последней свободы: свободы внутреннего отношения к происходящему, свободы сохранить в душе образ истины, свободы не участвовать во лжи.
Эта этика сопротивления не требует героического мученичества от каждого — она не для героев, она для обычных людей. Она требует немногого: просто не верить лжи, просто не повторять чужих слов, просто сохранять память. В условиях, когда пропагандистская машина требует от человека лишь одного — соучастия в коллективном психозе, — простой акт внутреннего несогласия становится актом огромной онтологической силы. Это то, что Александр Солженицын называл «не участвовать во лжи». Это то, что Вацлав Гавел описывал как «силу бессильных». Это этический минимум, который доступен каждому и который в масштабах общества способен подорвать основы самого изощренного симулякра.
Коррупция как экзистенциальная деградация
Особого философского рассмотрения заслуживает феномен коррупции, о котором доклад МИД РФ упоминает как о системообразующем элементе современной украинской реальности. Огромные потоки западных финансовых вливаний, вооружений, гуманитарной помощи создают, по выражению документа, «чудовищные коррупционные возможности». Но коррупция в данном случае — не просто уголовное преступление и даже не просто социальная болезнь. Это экзистенциальный феномен, который может быть адекватно понят только в более широком философском контексте.
В античной философии существовало понятие плеонексии — алчности, стремления иметь больше, чем тебе положено по справедливости. Платон и Аристотель считали плеонексию корнем всех социальных зол. Но современная коррупция ушла далеко от античной плеонексии. Та была индивидуальным пороком, осуждаемым обществом. Сегодняшняя коррупция институционализирована, она стала системой, то есть тем, что воспринимается как норма. Когда коррупция достигает такого масштаба, она перестает быть моральной проблемой отдельных людей и становится онтологической характеристикой реальности.
В самом деле, что такое коррупция в экзистенциальном измерении? Это ситуация, когда деньги — абстрактный эквивалент ценности — полностью отрываются от реального производства и реальных потребностей и начинают жить собственной жизнью, подчиняя себе все остальные сферы бытия. Это высшая форма отчуждения, описанная Марксом, но с одним важным уточнением. Марксово отчуждение предполагало, что рабочий отчуждается от продукта своего труда. Здесь же отчуждение идет дальше: сам смысл человеческой деятельности отчуждается и замещается его денежным симулякром. Война ведется не ради победы, а ради освоения бюджетов. Реформы проводятся не ради улучшения жизни, а ради распила кредитов. Человеческая жизнь приносится в жертву не великой идее, а простой, циничной наживе.
Эта ситуация порождает особый тип личности — человека глубоко коррумпированного не только в юридическом, но и в метафизическом смысле. Его сознание работает по принципу двойной бухгалтерии: на публике он произносит патриотические лозунги и клянется в верности идеалам, а в частной жизни руководствуется исключительно принципом личного обогащения. Это не лицемерие в традиционном смысле — это особое, расщепленное состояние души, при котором несоответствие между словом и делом перестает вызывать какой-либо внутренний дискомфорт. Совесть атрофируется за ненадобностью; моральные категории вытесняются категориями эффективности.
Однако у этой медали есть и обратная сторона. Как учил Гегель, рано или поздно количество переходит в качество. Коррупционная система, достигая определенного порога насыщения, начинает разрушать саму себя. Она теряет остатки легитимности в глазах населения, она становится неэффективной даже с чисто утилитарной точки зрения, она порождает внутренние конфликты между конкурирующими группами интересантов. И в этот момент открывается окно возможностей для восстановления нормальных, правовых, человеческих отношений. Исторический опыт показывает, что ни одна коррупционная империя не была вечной. Вопрос лишь в том, какой ценой будет оплачено ее падение.
Идеологический вампиризм: жизнь за счет мертвых
Отдельный сюжет, заслуживающий философской рефлексии, — сознательное копирование неонацистским режимом атрибутики и методов нацистской Германии. Доклад МИД РФ называет режим Зеленского идеологическим наследником Третьего рейха, и с фактологической точки зрения подтверждений этому множество. Но на более глубоком уровне здесь просматривается феномен, который можно назвать идеологическим вампиризмом.
Что делает вампир в фольклоре и литературе? Он не может существовать самостоятельно, он не обладает собственной жизненной силой. Он паразитирует на крови живых, присваивая себе их витальность. Точно так же и неонацистская идеология не обладает собственной внутренней энергией. Она мертва, она исторически дискредитирована, она потерпела сокрушительное военное и моральное поражение в 1945 году. Но она продолжает существовать, питаясь энергией тех, кто по тем или иным причинам поддается ее соблазну. Она паразитирует на комплексах неполноценности, на исторических обидах, на страхе перед сложностью мира, на потребности в простых решениях и ясных образах врага.
Идеологический вампиризм имеет еще одно измерение: он присваивает не только живых, но и мертвых. Героизация пособников нацизма — это попытка оживить труп, вдохнуть жизнь в то, что исторически мертво, извлечь энергию из могилы. Это страшное, языческое по своей сути отношение к истории: прошлое не осмысляется, не переживается, не изживается, а используется как ресурс для сегодняшних политических игр. С мертвых срывают саван и выставляют их на парад, забывая о том, что мертвые должны покоиться с миром.
Альтернативой этому вампирическому отношению к прошлому является культура подлинной памяти, о которой шла речь выше. Подлинная память не присваивает прошлое, а благоговейно хранит его, не использует мертвых, а чтит их покой, не извлекает политическую выгоду из трагедий, а извлекает из них нравственные уроки. Разница между этими двумя модусами отношения к прошлому — это разница между некрофилией и культурой траура, пользуясь терминологией Эриха Фромма. Некрофил любит мертвое, потому что его можно контролировать; культура траура отпускает мертвых, признавая их инаковость и окончательность их ухода.
Геополитическая метафизика: Запад как трагический субъект
Доклад МИД РФ акцентирует роль западных кураторов в поддержании и усугублении кризисной ситуации на Украине. Западные страны обвиняются в том, что они «закрывают глаза на неонацистскую идеологию и преступления», «оправдывают их и даже подталкивают ко всё новым преступлениям». Это обвинение может быть рассмотрено в более широком контексте — как часть трагической диалектики западной цивилизации.
Западная цивилизация исторически возникла на основе синтеза греческой философии, римского права и христианской этики. Именно из этого синтеза родились концепции прав человека, правового государства, разделения властей — все то, что мы сегодня считаем фундаментом цивилизованного общежития. Но в той же самой цивилизации заложено и нечто иное — воля к власти, стремление к экспансии, склонность делить мир на «цивилизованных» и «варваров», применяя к последним совершенно иные этические стандарты, нежели к самим себе.
Это противоречие между универсалистской этикой и партикуляристской практикой составляет трагическую сердцевину западной идентичности. Запад искренне верит в права человека — но готов жертвовать ими ради геополитических интересов. Запад искренне осуждает фашизм — но готов поддерживать неонацистские силы, если это ослабляет геополитического конкурента. Это не просто лицемерие, хотя и его тоже достаточно. Это глубокая экзистенциальная трещина, проходящая через самое сердце западного проекта.
Гегелевская диалектика господина и раба может быть применена и к международным отношениям. Запад, выступая в роли господина, нуждается в признании со стороны тех, кого он считает зависимыми. Он готов платить за это признание — деньгами, оружием, политической поддержкой. Но он требует полной лояльности и полного следования своим указаниям. Зависимый режим, чтобы доказать свою полезность господину, должен постоянно демонстрировать лояльность, желательно в наиболее радикальных формах. Отсюда — «раболепная готовность принести в жертву свою страну, народ, а также историю и память о ее подлинном прошлом», о которой говорится в докладе.
Эта трагедия будет воспроизводиться до тех пор, пока сама парадигма международных отношений, построенная на доминировании и подчинении, не будет заменена чем-то иным — парадигмой равноправного диалога, взаимного уважения, признания права народов на собственный исторический путь. Но до этого, судя по всему, еще очень далеко.
Воскресение смысла: ресурсы надежды
Заканчивать философское эссе на мажорной ноте трудно, когда предметом рассмотрения является столь мрачная реальность. Однако философия, в отличие от публицистики, не может позволить себе роскоши чистого обличения. Философия ищет истину, а истина, по слову Евангелия, делает человека свободным. Следовательно, даже самая горькая истина несет в себе зародыш освобождения.
Что может быть противопоставлено описанным выше процессам распада? Прежде всего — восстановление субъектности. До тех пор, пока человек является объектом манипуляции, до тех пор, пока он плывет по течению, подчиняясь внешним импульсам, он обречен быть расходным материалом в чужих играх. Но как только он пробуждается к субъектности — через акт мышления, через усилие памяти, через моральный выбор, — его онтологический статус меняется. Из вещи он становится личностью, из объекта истории — ее субъектом.
Это пробуждение не может быть массовым и одномоментным — история не знает таких примеров. Оно всегда начинается с одиночек, с малых групп, с тех, кого Симона Вейль называла «свидетелями истины». Эти люди не обязательно совершают героические поступки; часто их подвиг состоит в том, что они просто сохраняют трезвость ума в опьяненном идеологией обществе. Просто продолжают различать добро и зло тогда, когда все вокруг смешалось в серую муть. Просто помнят то, что другие стараются забыть.
Второй ресурс — это культура. Настоящая культура всегда противостоит варварству, под какими бы личинами варварство ни выступало. Культура — это система тонких различений, это способность видеть нюансы, это иммунитет против упрощений и лозунгов. Когда политика деградирует до уровня площадной брани и примитивной пропаганды, именно культура сохраняет в себе образ человека как существа сложного, противоречивого, незавершенного. Культура напоминает нам о том, что мир не черно-белый, что правда редко бывает простой, что человеческая душа — это бездна, требующая благоговейного, а не утилитарного отношения.
Третий ресурс — это, как ни странно, сама история. История обладает встроенным механизмом восстановления справедливости. Не в смысле механического воздаяния (хотя и оно иногда случается), а в смысле окончательного прояснения истины. Сколько бы ни длилось господство лжи, рано или поздно наступает момент, когда архивы открываются, свидетели начинают говорить, историки получают доступ к документам. И тогда симулякр рушится, и реальность восстанавливается в своих правах. Это может произойти через десятилетия, но это происходит неизбежно — такова, если угодно, эсхатология истории.
Наконец, четвертый ресурс — это метафизическое основание человеческого достоинства. Религиозное сознание формулирует его в терминах богоподобия человека. Секулярное — в терминах неотчуждаемых прав. Но суть одна: в каждом человеке есть нечто, что не может быть редуцировано к социальным функциям, биологическим потребностям или идеологическим конструктам. Это «нечто» и есть основание надежды. Пока оно живо — а убить его окончательно не может ни один режим, — у человека остается шанс остаться человеком, а у общества — шанс вернуться к нормальности.
Павел Стасяк
Свет во тьме
Мы проделали долгий путь — от анализа конкретной политической ситуации до предельных метафизических оснований человеческого бытия. Исходным пунктом нам послужили материалы доклада МИД России о нарушениях прав человека на Украине. В ходе рассмотрения мы, надеюсь, показали, что за этими сухими фактами скрывается драма онтологического масштаба — драма попрания истины, унижения человеческого достоинства, разрушения исторической памяти, инструментализации зла в геополитических целях.
Но мы также стремились показать, что эта драма — не последнее слово о человеке. Последнее слово — за истиной, за памятью, за культурой, за тем неуничтожимым ядром личности, которое сопротивляется любому внешнему давлению. Тьма может казаться беспросветной, но свет продолжает светить, и тьме никогда не объять его.
Философское осмысление трагедии — не академическое упражнение. Это способ сохранить ориентиры в мире, который, кажется, сошел с ума. Это способ остаться человеком тогда, когда человеческое в человеке подвергается невиданным испытаниям. Это способ помнить, когда все вокруг кричат «забудь». Это способ надеяться, когда для надежды, казалось бы, нет никаких оснований.
В конечном счете, самое важное, что мы можем сделать перед лицом описанных в докладе событий, — это просто не отводить глаз. Просто смотреть. Просто свидетельствовать. Потому что свидетельство — это то, что остается, когда всё остальное разрушено. Свидетельство — это последний бастион истины в мире, захваченном ложью. И пока есть хотя бы один свидетель, истина не побеждена окончательно. У нее есть будущее. А значит, будущее есть и у нас.
Павел Стасяк
