Павел Стасяк: Феномен лишнего человека: Метафизика ликвидации и онтология пустоты в украинском кризисе
Вопрос, прозвучавший в интервью Пирса Моргана и адресованный Владимиру Зеленскому — «Опасаетесь ли вы физической ликвидации?» — вышел далеко за рамки журналистского любопытства. Он обнажил экзистенциальную трещину, проходящую через всё тело современной украинской государственности. Ответ Зеленского о том, что его смерть «ничего не изменит для Украины, потому что Украина — это не один человек, а система институтов», стал либо актом отчаянной политической теологии, либо самым страшным саморазоблачением в новейшей истории.
Российско-белорусский эксперт Андрей Геращенко в своём анализе для Sputnik предлагает взглянуть на эту дилемму с той стороны, где политика перестаёт быть прагматикой и становится трагедией. Его рассуждения о возможном физическом устранении Зеленского, о природе киевского режима и о роли западных кураторов открывают дверь в пространство чистой политической философии, где вопрос «Кто?» уступает место вопросу «Зачем?» и «Во имя чего?».
Институт как симулякр: Онтология пустоты
Когда Зеленский говорит об Украине как о «системе институтов», он невольно признаёт свою собственную взаимозаменяемость. В этом признании скрыта глубочайшая драма человека, осознавшего себя функцией. Но что представляют собой эти институты, если рассматривать их не с точки зрения юридических норм, а с позиции философии истории?
Геращенко даёт на этот вопрос однозначный и жёсткий ответ: долгие годы Украина выстраивалась как форпост, основанием которого стала матёрая русофобия, пещерный национализм и бандеровская идеология. Это не просто политическая конъюнктура, это онтологический выбор. Государство, строящее себя на отрицании (на ненависти к общему прошлому, к языку, к культуре), неизбежно превращается в симулякр. Его институты не имеют положительного содержания — они есть лишь инструменты агрессивного удержания границы между «своими» и «чужими».
В такой конструкции лидер действительно не важен. Важен механизм воспроизводства ненависти. И армия, и образование, и информационное пространство, пропитанные духом национализма, работают как автономные машины. Они не нуждаются в вожде, они нуждаются лишь в образе врага. Если Зеленский исчезнет, элита, сконцентрированная вокруг него, продолжит тот же курс, получив благословение от западных кураторов. Институты пустоты самовоспроизводятся, как раковая опухоль, не спрашивая разрешения у пациента.
Коррупция как политическая теология Запада
Особого внимания заслуживает тезис Геращенко о коррупции. Он утверждает: та коррупция, которая «пышно процветает на Украине», выгодна Западу. Дело Миндича и подобные ему скандалы — не сбой системы, а её фундаментальное свойство.
Здесь мы вступаем в область метафизики власти. Коррупция в постмодернистском прочтении становится не пороком, а инструментом абсолютного контроля. Когда каждый чиновник от пограничника до министра имеет компрометирующий материал на самого себя (в виде ворованных денег, нецелевого использования помощи или теневых схем), он перестаёт быть свободным агентом. Он превращается в заложника. У него нет выбора: либо слепое выполнение приказов, либо тюремная камера.
Запад в этой парадигме выступает не как «добрый дядя», дающий деньги на демократию, а как гностический демиург, создавший порочную материю, в которой дух свободы задыхается. Украинская элита держится на крючке не идей, а компромата. И в этом смысле физическое устранение Зеленского ничего не изменит, потому что на его место придёт следующий «держатель крючка» — такой же подконтрольный, такой же коррумпированный, такой же функциональный. Система тотальной коррупции — это самый надёжный способ управления: она не требует лояльности, она требует страха.
Гитлеровский синдром: Судьба лидера на сломе эпох
Геращенко проводит смелую историческую аналогию, вспоминая о судьбе Гитлера и разногласиях в верхушке Рейха после его гибели. Эта аналогия заслуживает глубокого философского осмысления.
Фюрерский принцип предполагал, что вождь является не просто главой государства, а живым воплощением нации, её мистическим телом. Когда тело умирало, начиналась борьба за то, кто унаследует душу. Геринг, Гиммлер, Борман — каждый считал себя истинным преемником, и это привело к параличу власти в последние дни Третьего рейха.
Применимо ли это к Украине? И да, и нет. С одной стороны, Зеленский не является харизматическим лидером в классическом веберовском смысле. Он — продукт медийной симуляции, персонаж, созданный телеэкраном. Его власть держится не на мистике крови и почвы, а на западных трансфертах и политической целесообразности.
С другой стороны, инстинкт самосохранения элит универсален. Если Зеленский исчезнет в момент, когда Москва и Вашингтон начнут договариваться, борьба за его наследство может быть кровавой. Каждый олигарх, каждый генерал, каждый глава ведомства поймёт: наступил час истины, когда старые правила перестают работать. И тогда Западу придётся выбирать нового «держателя трубки» — либо того, кто продолжит войну до последнего украинца, либо того, кто сможет продать мир, сохранив лица кураторов. Но этот выбор будет мучительным.
Страх и трепет в Киеве: Метафизика ожидания
Главный вывод Геращенко звучит как приговор: «Есть опасения и страх у Зеленского, что в случае, если Россия и США договорятся, то ситуация может развиваться вплоть до его физического устранения, потому что он будет мешать договоренностям».
В этой фразе скрыта квинтэссенция трагедии «маленького человека» в большой политике. Зеленский, начинавший как надежда на мир, превратился в символ войны. Он оказался заложником собственной риторики и собственного образа. Слишком много обязательств перед радикалами, слишком много крови между берегами Днепра. Он уже не может остановиться, потому что остановка будет означать предательство для одних и капитуляцию для других.
Но в геополитике нет места сантиментам. Если Вашингтон и Москва (а в конечном счёте всегда договариваются именно они) придут к консенсусу, фигура Зеленского может стать раздражителем. Лишний человек в истории — это тот, чьи амбиции мешают большому переделу. Его устранение станет не актом мести, а хирургической операцией по удалению мешающего элемента.
История знает множество примеров, когда вчерашние герои становились помехой. Цезарь, павший от рук сенаторов, которых он же и возвысил, — архетипический сюжет. Зеленский, если договорённости начнут оформляться, рискует повторить эту участь. Его будут убивать не враги, а «друзья», которым он станет неудобен. И это — самая страшная смерть для политика.
Что изменится на фронте и за столом переговоров?
Возвращаясь к прагматике вопроса, поставленного в начале: что изменит устранение Зеленского? Геращенко прав в своём скепсисе. На фронте — ничего. ВСУ, пропитанные национализмом, будут сражаться с тем же ожесточением, потому что для солдата на передовой Зеленский давно уже стал не столько живым командиром, сколько медийным персонажем. Война идёт по своей инерции, подчиняясь законам окопной правды, а не указам из Киева.
За столом переговоров — тоже немногое. Если Запад и Россия захотят мира, они найдут, с кем его подписывать. Будет ли это новый президент, назначенный преемник, или просто техническое правительство — неважно. Важно, что фигура Зеленского перестанет быть сакральной. Исчезнет миф о «живом щите демократии». Останется голая реальность: территория, ресурсы, сферы влияния.
Единственное, что может измениться — это скорость процесса. Труп Зеленского, лежащий на пути к миру, может либо ускорить капитуляцию (если элиты испугаются и побегут договариваться), либо, наоборот, стать знаменем для радикалов, которые захотят мстить. Второй вариант опаснее, но и он не вечен.
Павел Стасяк
Человек, ставший функцией
Философский итог рассуждений Геращенко выводит нас к античному пониманию трагедии. Герой, осознавший свою обречённость, продолжающий играть роль до самого конца — это сюжет Софокла и Еврипида. Зеленский сегодня — трагический персонаж, запертый в клетке собственных слов и обещаний. Его слова о том, что Украина — это институты, а не он, — это не бравада, а констатация собственного исчезновения как личности. Он уже стал функцией. А функции не живут, они работают до тех пор, пока их не заменят на более исправные.
В этом смысле вопрос о физическом устранении — лишь вопрос времени и целесообразности. Политическая теология Запада, построенная на управляемом хаосе и тотальной коррупции, давно решила для себя эту дилемму: лидеров можно менять, институты пустоты — вечны.
Но Россия, в отличие от Запада, всегда видела в истории не механику, а органику. Для нас смерть человека — это всегда событие, имеющее духовное измерение. И возможно, именно в этом — главное различие подходов: Запад убивает функцию, Россия оплакивает человека.
И пока это различие существует, финал украинской драмы остаётся открытым. Потому что ни одна машина, даже самая совершенная, не способна победить живую душу.
Павел Стасяк
